ГлавнаяСтатьи и книгиД.В. Винникотт. ПИГЛЯ. Отчет о психоаналитическом лечении маленькой девочки

Д.В. Винникотт

“”
ПИГЛЯ
Отчет о психоаналитическом лечении маленькой девочки
Перевод с английского Л.Н. Боброва
под редакцией М.Н. Тимофеевой


D.W. Win­ni­cott
THE PIG­GLE
An Account of the Psy­choanalitic Treat­ment of a Lit­tle Girl
Edited by Ishak Ramzy

Москва
Независимая фирма “Класс”
1999

УДК 616
ББК 57.3
В 48
Винникотт Д.В.
В 48 “Пигля”: Отчет о психоаналитическом лечении маленькой девочки/​Пер. с англ. Л.Н. Боброва. — М.: Независимая фирма “Класс”, 1999. — 176 с. — (Библиотека психологии и психотерапии).
ISBN 586375-​110-​Х (РФ)
Эта книга является настольной для нескольких поколений психотерапевтов, работающих с детьми. Ей суждено остаться в истории психотерапии красноречивым примером редкой клинической проницательности и бесценной иллюстрацией теории и техники одного из выдающихся и творчески мыслящих мастеров психоаналитического лечения детей — Д.В. Винникотта. Клинические заметки и комментарии самого Винникотта, подробно описывающие его наблюдения, отрывки из писем родителей юной пациентки помогут читателю сформировать суждение о представленном материале и его эволюции.
Книга имеет особую ценность для тех, кто профессионально занимается детьми, однако она представляет интерес и для всех, кто связан с детьми и их развитием.

Главный редактор и издатель серии Л.М. Кроль
Научный консультант серии Е.Л. Михайлова


© 1977, Clare Win­ni­cott
© 1977, The Win­ni­cott Trust by
arrange­ment with Mark Pater­son
© 1999, Независимая фирма
“Класс”, издание, оформление
© 1999, Л.Н. Бобров, перевод
на русский язык
© 1999, М.Н. Тимофеева, предисловие
© 1999, В.Э. Королев, обложка


www​.kroll​.igisp​.ru
Купи книгу “У КРОЛЯ

Исключительное право публикации на русском языке принадлежит издательству “Независимая фирма “Класс”. Выпуск произведения или его фрагментов без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону.


Волшебная сказка
о психоаналитическом лечении
маленькой девочки
“Есть в опыте больших поэтов
Черты естественности той…”
Б.Л. Пастернак

“Пигля” является настольной книгой уже для нескольких поколений терапевтов, работающих с детьми, и о ней, без сомнения, можно и хочется написать отдельную книгу. Недаром даже в этом издании данное предисловие является третьим. В нем мне хотелось бы, не останавливаясь на интереснейших вопросах, связанных с “Пиглей” как конкретным клиническим материалом детского психоанализа, сказать несколько слов о том, чем она может послужить для понимания психоанализа как такового.
Наверное, не случайно первая интерпретация, которую доктор Винникотт дает девочке Пигле (когда ей было два с половиной года), и одна из последних в последней сессии — про сон — удивительно похожи тем, что совершенно не понятно, откуда они берутся. То есть, когда интерпретация уже сделана, и тем более после того, как реакция пациентки позволяет сделать вывод о том, что догадка была верной, кажется, что все вполне логично. Но, если вернуться на шаг назад, идеи психотерапевта и его понимание происходящего кажутся чем-​то на грани волшебства.
В большей или меньшей мере это относится и ко всей работе Винникотта и его мужественной и умной маленькой пациентки и является удивительным свидетельством того, какой виртуозности и в то же время простоты и естественности может достигать психоанализ в лучших своих проявлениях.
Всю работу целиком можно рассматривать как метафору психоанализа. Причем и отдельно взятого взрослого психоанализа длительностью в тысячу сессий, с началом, концом и специфическими феноменами, и всего современного психоанализа в целом. Создается впечатление (как при чтении “Толкования сновидений” Фрейда), что почти не существует психоаналитических идей, истоки которых в какой бы то ни было форме не были бы представлены здесь. Обнаружение таких связей делает чтение “Пигли” еще более увлекательным.
В этом отношении интересно, например, следующее высказывание Винникотта: “Для ребенка этого возраста невозможно понять смысл игры, если он в нее не вовлечен и не играет с удовольствием. Важным принципом является то, что аналитик должен дать развиться удовольствию, прежде чем использовать содержание игры для интерпретаций”. Даже на первый взгляд понятно, что эта фраза не является просто технической рекомендацией по аналитической работе с детьми определенного возраста. Сказанное Винникоттом в полной мере относится и к взрослому анализу, где место игры занимает то, что разыгрывается в трансферентных отношениях. Чтобы ребенок получал удовольствие от игры, он должен чувствовать, что взрослый, с которым он играет, также вовлечен в эту игру. Согласно современным психоаналитическим представлениям, пациент знает (не может не знать и ему полезно знать), что аналитик вовлечен в отношения с ним. Большинство психоаналитиков называют это контрпереносом. Сам психоанализ — принципиально — осуществляется в отношениях, а в значительной степени как раз и заключается в них. И в “Пигле” Винникотт почти в реальном времени показывает нам, как это происходит в сказках со счастливым концом.
Недаром некоторые пациенты говорят нам: “Я хочу, чтобы Вы были для меня доктором Винникоттом”.

Мария Тимофеева
Предисловие
В настоящей книге представлены дословные выдержки из записок психоаналитика о лечении ребенка. Они дают читателю редкую возможность проникнуть в таинства врачебного кабинета и наблюдать за работой терапевта с ребенком. Хотя эта книга имеет особую ценность для лиц, профессионально занимающихся детьми, она представляет интерес и для всех, кто связан с детьми и их развитием.
Особый интерес “Пигля” представит для тех, кто знаком с трудами ныне покойного доктора Винникотта. Его комментарии и другие эпизодические заметки для читателя дают описание хода лечения и теоретические разъяснения происходящего. То, что он сказал и как выразил это, ярко иллюстрирует его вклад в психоаналитическую теорию и технику лечения детей. Но это не тяжеловесный учебник. Это — живой рассказ о двух людях, работающих и играющих вместе с намеренной интенсивностью и удовольствием. С точки зрения Винникотта, “для ребенка такого возраста невозможно понять смысл игры, если, прежде всего, он в эту игру не играет и не получает от этого удовольствия”. Именно через удовольствие можно справиться с тревогой и сдерживать ее в целостном опыте (“Тринадцатая консультация”).
Читатели почувствуют то удовольствие, которое сам Винникотт получает от игры с ребенком. Он ощущает и принимает перенос, но делает гораздо больше: он его осуществляет, проигрывая различные отведенные ему роли. Драматизация внутреннего мира девочки позволяет ей переживать и играть с теми фантазиями, которые больше всего ее беспокоят. Это происходит с малых дозах и в обстановке, достаточно безопасной благодаря искусству терапевта. Творческая напряженность в переносе и уровень беспокойства и тревоги ожидания удерживаются в переделах возможностей ребенка, так что игра может продолжаться.
Доктор Винникотт приспосабливал свою технику к требованиям каждого конкретного случая. Если был нужен и возможен полный психоанализ, он этот анализ проводил. При иных обстоятельствах он варьировал свою технику от регулярных сеансов лечения до сеансов “по требованию”, либо до единовременных или расширенных терапевтических консультаций. В данном случае использовался метод работы “по требованию”.
В рукописи настоящей книги доктор Винникотт пометил, что ему нужно сделать комментарий о том, как он работал с родителями пациента. К сожалению, он так и не написал его полностью, но схематические заметки дают некоторое представление о его рабочих взаимоотношениях с ними. В заметках доктора Винникотта говорится: “Разделить материал с родителями — не семейная терапия — не обсуждение истории болезни, — а partage (разделенный, совместный) психоанализ. С их стороны никакого подрыва доверия и никакого вмешательства”.
В другой пометке указывается, что и разделение с родителями имеющегося материала, и чередование собеседований создавали условия для предотвращения монополии на данный материал, и тем самым для свободного развития отношений пациентки со своими родителями в ходе целостного терапевтического процесса. Читатели должным образом оценят тот факт, что в случае с “Пиглей” речь идет о родителях — профессионалах, знакомых с психотерапией. Их участие имело первостепенное значение для итогов этой работы.
Терапия проводилась в течение двух с половиной лет, причем встречи происходили не часто. В перерывах между ними пациентка зачастую отправляла весточки и рисунки в письмах своих родителей, тем самым сообщая доктору Винникотту, как она себя чувствует. Чрезвычайно важным для решения данной терапевтической задачи было то, что непосредственные встречи организовывались по просьбе ребенка, и эта техника имела исключительное значение для поддержания отношений. Интенсивный перенос сохранялся в течение всего курса и в конечном счете был разрешен трогательным и убедительным образом к взаимному удовлетворению.

Клэр Винникотт,
Р.Д. Шеперд
Комиссия по изданию трудов Винникотта

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО РЕДАКТОРА
Представить настоящую книгу ныне покойного доктора Дональда В. Винникотта для меня — привилегия и честь. Он написал этот проникновенный и завораживающий клинический документ и отложил его за несколько лет до того, как решился представить его каким-​либо читателям, кроме г-​жи Клэр Винникотт и родителей своей маленькой пациентки. Я узнал о рукописи во воле случая, устроить который мог только такой человек, как Винникотт, за полтора года до своей смерти в 1971 году. Записи наших продолжительных дискуссий с ним в течение лета 1969 года и наша последующая переписка в целях содействия ему в подготовке книги к изданию послужили мне ориентиром при ее редактировании. Многое из того, что только он мог сделать и намечал сделать, если бы у него хватило времени пересмотреть некоторые отрывки и раскрыть краткие пометки, останется несделанным, дабы сохранить данное произведение в той форме и том стиле, которые изначально установил для него Винникотт. Однако и в том виде, в каком он сделан, ему, вероятно, суждено остаться красноречивым примером редкой клинической проницательности и бесценной иллюстрацией теории и техники одного из выдающихся и творчески мыслящих мастеров психоаналитического лечения ребенка в действии.
Видимо, следует сказать несколько слов о самом Винникотте, особенно для тех читателей, которым, возможно, не довелось познакомиться с его биографией. Будучи сыном типично английских родителей, выросшим в благоприятной среде, Винникотт получил медицинское образование, когда ему было немногим более двадцати лет. Он начал свою карьеру педиатра, работая врачом в Детской больнице Пэддингтон Грин в Лондоне, где в течение примерно сорока лет, по его подсчетам, наблюдал около 60000 матерей и детей. Вскоре после того, как Винникотт стал практикующим педиатром, он обратился к Эрнесту Джонсу*, который направил его на психоанализ к Джеймсу Стрэчи. Вспоминая об этих годах, Винникотт пишет: “В то время я начинал работать врачом-​консультантом по педиатрии, и вы можете себе представить, как увлекательно было изучать бесчисленные истории болезни и получать от необученных родителей из “больничных классов” все необходимые подтверждения психоаналитических теорий, которые обретали для меня смысл в ходе моего собственного анализа. В то время больше не было ни одного психоаналитика, который был бы одновременно и педиатром, и поэтому в течение двух или трех десятилетий я был одиночным явлением*.
Слава и всемирная известность пришли к доктору Винникотту в течение последних пятнадцати лет его жизни. Он не основывал своей школы и не возглавлял никакой группы последователей, которые пропагандировали бы его теории. Он завоевал признание своей скромной, но непосредственной манерой и простым, но неповторимым стилем, в котором представлял свои выводы. В письменной и устной форме он давал яркие примеры своей фактической работы — убедительные свидетельства своих выводов — научным кругам и журналам для специалистов по психиатрии и психоанализу, а еще чаще — гораздо более широким кругам родителей, социальных работников, учителей и всех людей, имеющих какое-​либо отношение к воспитательным, психиатрическим и детским лечебным учреждениям. Винникотт внес свой исторический вклад в науку о природе человека благодаря окрытию значения того, о чем люди давно знают, не сознавая или не учитывая значения этого знания для развития и формирования человека. Даже не доведенная до последнего дня библиография его опубликованных книг и работ содержит 190 названий**. Чтобы вкратце обобщить хотя бы главные темы такого объемного вклада потребовалась бы целая книга, но изложение его сути можно почерпнуть из введения Масуда Хана к новому изданию собрания сочинений Винникотта “Через педиатрию к психоанализу”***.
Будучи одним из моих наиболее уважаемых учителей, Дональд Винникотт в течение почти двадцати лет был для меня другом и консультантом. Поскольку каждый раз, отправляясь на Международный психоаналитический конгресс в Европе, я обычно проезжал через Лондон, в июне 1969 года я написал Винникотту и спросил, не найдет ли он время для встречи и беседы до того, как мы оба окажемся очень заняты подготовкой к мастерским, предшествующим основной программе конгресса. Он быстро мне ответил, предложив провести вместе вечер по моем приезде в Лондон. Но в тот же день я получил от него еще одно маленькое письмо, в котором говорилось:
“У меня для Вас есть новость. Вы этого не знаете, но 22 июля с 14:30 до 16:14 Вы будете моим супервизором перед лицом всех гостей, которые соберутся на мастерской перед началом конгресса!
Дело в том, что из-​за моей болезни некоторым моим студентам пришлось обращаться за супервизией к другим и у меня как раз сейчас нет студента с очень хорошим клиническим случаем для моей супервизии. Поэтому я попросил разрешения на супервизию, в которой объектом выступаю я сам, и прошу выполнить эту работу Вас.
Я представлю час психоанализа ребенка. Возможно, Вы найдете его довольно ужасным в качестве психоанализа, но это должно вызвать дискуссию. Я ожидаю это событие с энтузиазмом. Когда мы встретимся, я ознакомлю Вас с чем угодно еще, что Вам нужно знать, если необходимо. Я очень надеюсь, что Вы просто сделаете это”.
Вскоре после моего прибытия в Лондон, как-​то вечером, после роскошного ужина, который нам приготовила Клэр, Винникотт рассказал мне о намеченном на 22 июля мероприятии, предложенном Британским психоаналитическим обществом, предшествующем основной научной программе конгресса. Когда я спросил, нет ли каких-​либо заметок, которые я мог бы прочитать, чтобы ознакомиться со случаем, он полусерьезно сказал, что мне не нужно тратить время на подготовку и забивать голову какими бы то ни было деталями, кроме тех, которые он собирается представить и на которых я смогу основывать свои супервизорские замечания и вести открытую дискуссию на встрече. Лишь после обмена шутливыми репликами он вручил мне полный текст случая, отпечатанный на машинке, сказав при этом, что он еще не решил, какую часть представит аудитории.
Вернувшись в гостиницу, я, обеспокоенный возможной перспективой разочарования аудитории тем, что не Винникотт будет выступать с супервизией, а вместо этого сам будет объектом супервизии со стороны менее известного коллеги, наспех перелистал страницы рукописи, чтобы узнать что-​нибудь о ее содержании и понять, как может пойти дискуссия после ее представления. И тут я понял, что напал на клад. То, что я прочел, вызвало во мне такое волнение и восторг, которые развеяли всю мою обеспокоенность и настроили меня на радостное ожидание предстоящего события. Эта рукопись и предлагается читателю в настоящей книге.
В большом амфитеатре все места были заняты, опоздавшим пришлось стоять. Судя по списку зарегистрировавшихся для участия в заседании, присутствовали психоаналитики со всех частей света, и только несколько человек из Англии, поскольку программа мастерской, предшествующей конгрессу, была предложена главным образом зарубежным гостям. Объяснив, почему он не будет демонстрировать собственную супервизию, а вместо этого явится ее объектом, Винникотт мягким голосом, в своей скромной манере приступил к изложению случая и представил работу, проделанную с пациентом на первом сеансе лечения. Один из вопросов, поднятых в последовавшей дискуссии, состоял в том, является ли психоанализом или психотерапией тип лечения, описанный Винникоттом и названный им “психоанализом по требованию”, с его нечастыми и нерегулярными сеансами. В ответ Винникотт обратил внимание на то, что он делал с переносом и с бессознательным, а не на формальные стороны психоаналитической ситуации или на частоту или регулярность сеансов психоаналитического лечения. В ходе дискуссии один нетерпеливый слушатель сказал довольно громким шепотом: “Если есть какие-​либо сомнения в том, что это психоанализ, почему же тогда случай маленького Ганса* до сих пор считается одним из классических в психоаналитической литературе?” В своем введении к настоящей книге Винникотт рассматривает преимущества метода работы “по требованию”.
Дело в том, что свой взгляд на то, что такое психоанализ, Винникотт определил еще в 1958 году**, когда сказал: “Мне предложили выступить по вопросу о психоаналитическом лечении, а для того, чтобы это выступление уравновесить, одному моему коллеге было предложено выступить на тему об индивидуальной психотерапии. Я думаю, что у нас с ним одна исходная проблема: как отличать одно от другого? Лично я не могу провести такого различия. Для меня вопрос стоит так: имел ли терапевт какую-​либо психоаналитическую подготовку или нет?
Вместо противопоставления этих двух предметов друг другу, мы могли с большей пользой противопоставить оба предмета детской психиатрии. Я лечил тысячи детей этой возрастной группы (латентный период) методом детской психиатрии. С сотнями я (как психоаналитик по образованию) использовал индивидуальную психотерапию. Примерно с 1220 детьми этой возрастной группы я проводил психоанализ. Границы настолько расплывчаты, что я не могу быть точным”.
Несколько лет спустя (1962)* он вернулся к этой теме и сказал: “Мне нравится заниматься психоанализом и я всегда жду завершения анализа. Анализ ради анализа для меня лишен смысла. Я провожу психоанализ потому, что это то, что нужно пациенту, и его нужно доводить до конца. Если пациенту психоанализ не нужен, я делаю что-​нибудь другое. При проведении психоанализа спрашивают: как много можно сделать? В моей клинической практике девиз такой: что собой представляет то малое, что нужно сделать?”
В заключение той же своей работы он пишет: “По моему мнению, наши цели при использовании стандартной техники не меняются, если мы интерпретируем психические механизмы, которые относятся к психотическим типам расстройств и примитивным стадиям эмоционального развития человека. Если наша цель по-​прежнему состоит в том, чтобы формулировать зарождающееся сознательное с точки зрения переноса, значит мы занимаемся психоанализом; а если нет, то мы, будучи психоаналитиками, занимаемся чем-​то иным, тем, что считаем соответствующим данному случаю. А почему бы и нет?”

Ицхак Рэмзи,
магистр гуманитарных наук,
доктор философии
Канзас, Топека, октябрь 1974 г.

ВВЕДЕНИЕ
Настоящая книга, выходящая под моей фамилией, частично написана родителями девочки, которую прозвали “Пиглей”*. Книга состоит из отрывков из их писем о Габриеле и моих клинических заметок, целью которых было дать подробное описание психоаналитических наблюдений. Я включил в нее и свои собственные комментарии, которые, надеюсь, не помешают читателю сформировать собственное суждение о представленном материале и его эволюции.
Всегда возникают сомнения, допустимо или нет публиковать личные подробности любого психоанализа, но в данном случае решение облегчает то, что речь идет о пациентке, которой в начале курса лечения было только два года и четыре месяца. Кроме того, беря на себя часть ответственности, родители утверждают, что данная публикация описания лечения не повредит Габриеле, если эта книга попадет ей в руки, когда она вырастет**.
Я не считаю это лечение законченным. Мне представляется сомнительным, что детский психоанализ следует полагать завершенным, когда пациент еще так молод, что процессы развития начинают преобладать, как только появляются успехи в анализе. В данном случае очевидно, что вначале определяющим фактором в ситуации является болезнь ребенка, поэтому улучшение клинического состояния легко объяснить как результат работы, проделанной в анализе.
Однако со временем ребенок начинает освобождаться от жесткой схемы организации защит, которая составляет болезнь, и тогда становится очень трудно провести различие между клиническим улучшением и эмоциональным развитием, между работой, проделанной при лечении, и ныне высвобожденными процессами взросления.
Родители связались со мной в январе 1964 года, когда Габриеле было два года и четыре месяца. Я принял Габриелу “по требованию” 14 раз, начиная с того времени, когда ей было два года и пять месяцев. Четырнадцатый сеанс лечения состоялся, когда ей было пять лет.
Поскольку ребенок жил на значительном расстоянии от Лондона, психоаналитическое лечение в данном случае проводилось “по требованию” и это влияет на вопрос об окончании лечения. Нет причин, чтобы не продолжать лечение “по требованию”, в том числе, возможно, периодически проводить его и в интенсивной форме. Нельзя и не нужно предсказывать отдаленное будущее. Однако в этой связи можно заметить, что психоаналитику свойственно более терпимо относиться к симптоматологии ребенка, чем это делают родители, которые склонны, раз уж ребенка начали лечить, считать, что лечение всегда необходимо возобновлять при появлении симптомов. Когда лечение ребенка начато, упускают из виду обширную симптоматологию всех детей, о которых заботятся в их собственных, достаточно благополучных семьях. Лечение ребенка фактически может помешать проявлению очень ценного качества, свойственного семье, которое состоит в умении мириться и справляться с клиническим состоянием ребенка, свидетельствующим об эмоциональном напряжении и временной задержке эмоционального развития или даже самого факта развития.
В этом отношении методика лечения “по требованию” имеет преимущества перед практикой ежедневных приемов пять раз в неделю. С другой стороны, не следует считать компромисс ценной находкой; психоанализ ребенка должен производиться либо в ходе ежедневных сеансов, либо в процессе приемов по требованию. Сеансы лечения один раз в неделю, ставшие почти общепринятым компромиссом, имеют сомнительную ценность, как нечто, находящееся между двумя стульями и не позволяющее вести по-​настоящему глубокую работу.
Возможно, читатель найдет удачными описания клинического состояния ребенка в письмах родителей, написанных в промежутках между сеансами лечения. Из этих описаний, сделанных без всякой мысли о публикации, а просто для информирования психоаналитика, видно, что после первых двух сеансов болезнь Габриелы приобрела более доминирующие черты и “организовалась” как ясный паттерн болезни. Затем постепенно паттерн болезни до некоторой степени разрешился, открыв путь ряду стадий развития, которые потребовалось прорабатывать вновь, хотя они определенно были удовлетворительно пройдены Габриелой уже в младенческом возрасте, т.е. до следующей беременности ее матери. Однако именно из описания психоаналитической работы читатель может увидеть здоровую основу личности этого ребенка — качество, которое всегда было очевидным для психоаналитика, даже когда с клинической и бытовой точек зрения ребенок был действительно болен. Лечение обладало своей собственной динамикой, которая была очевидной с самого начала и несомненно усиливалась доверием к психоаналитику со стороны родителей и пациентки. Описания проделанной работы свидетельствуют о том, что с самого начала Габриела пришла, чтобы работать, и всякий раз, приезжая на лечение, она имела проблему, которую была в состоянии проявить. В каждом случае психоаналитик чувствовал, что ребенок информирует его о конкретной проблеме, хотя было немало случаев неопределенной, казалось, лишенной ориентации игры, поведения и разговора. Эти фазы неопределенной игры очевидно представляли собой важный фактор в том смысле, что из этого хаоса возникало ощущение направленности и ребенок становился способен коммуницировать, исходя из своей реальной потребности — той потребности, которая побуждала девочку просить о следующем приеме. Я преднамеренно оставил неясную часть материала неясной, какой она была для меня, когда я вел свои записи.

Д.В. Винникотт,
член Королевской коллегии врачей
22 ноября 1965 г.

ПАЦИЕНТКА
Выдержка из первого письма от родителей,
написанного матерью
4 января 1964 года

“Не могли бы Вы найти время принять нашу дочь, Габриелу, которой два года и четыре месяца? Некая обеспокоенность не дает ей уснуть по ночам и иногда, видимо, сказывается на общем качестве ее жизни и отношениях с нами, хотя и не всегда.
Вот несколько фактов.
О ней трудно говорить как о маленьком ребенке; она производит впечатление человека с большими внутренними ресурсами. О кормлении сказать почти нечего; оно, кажется, проходило легко и естественно, как и отнятие от груди. Я кормила ее грудью до девяти месяцев*. Она отличалась большой “устойчивостью”, когда училась ходить, — редко падала, а если и падала, то почти не плакала. С самого раннего возраста проявляла сильные, страстные чувства по отношению к отцу, но была несколько своевольной с матерью.
Когда Габриеле был год и девять месяцев, у нее появилась сестренка (которой сейчас семь месяцев), что, я считаю, было слишком рано для нее. И, думается, сам этот факт, а также наша тревожность, связанная с ним, вызвали большие изменения в ней**.
Она легко впадает в скуку и депрессию, что раньше не проявлялось, и внезапно становится очень чувствительной к отношениям с окружающими и особенно к своей идентичности. Острый дистресс и явная ревность к своей сестре длились недолго, хотя дистресс был очень острым. Теперь оба ребенка находят друг друга очень забавными. К своей матери, чье существование она, казалось, почти игнорировала, Габриела относится с гораздо большей теплотой, хотя и порой с большей злобой. Она стала явно сдержанней по отношению к отцу.
Я не буду обременять вас другими подробностями, но просто расскажу вам о фантазиях, которые заставляют Габриелу звать нас до поздней ночи.
У нее есть черные мама и папа. Черная мама приходит к ней по ночам и говорит: “Где мои ням-​нямки?” (От слова “ням” = кушать. Она показывает на свои грудки, называя их ням-​нямками, и тянет их, чтобы сделать побольше). Иногда черная мама сажает ее на горшок. Черная мама, которая живет у нее в животике и с которой можно разговаривать по телефону, часто болеет и ее трудно вылечить.
Вторая часть фантазий, которая проявилась еще раньше, — о “бабаке”. Каждую ночь она без конца зовет и просит: “Расскажи мне о бабаке, все о бабаке”. Черные мама и папа часто в бабаке — вместе или кто-​то один. Очень редко появляется и черная Пигля (мы зовем Габриелу “Пиглей”).
Совсем недавно она каждую ночь сильно царапала себе лицо.
Часто она кажется очень живой, непосредственной и вполне активной, но мы подумали о том, чтобы попросить вас о помощи в данный момент, опасаясь, как бы она не ожесточилась из-​за своего дистресса, считая это единственным способом справиться с ним”.
Отрывок из письма матери
“С тех пор, как я написала вам, дела нисколько не поправились. Пигля редко играет, сосредоточившись, даже редко позволяет себе быть собой, она либо “баба”, либо, чаще всего, “мама”. “Пига ушла, пошла к бабаке. Пига черная. Обе Пиги — плохие. Мама, поплачь о бабаке!”
Я сказала ей, что написала доктору Винникотту, “который хорошо разбирается в бабаках и черных мамах”; с тех пор она прекратила ночные мольбы: “Расскажи мне о бабаке”. Дважды она, как бы ни с того, ни с сего, просила меня: “Мама, отвези меня к доктору Винникотту”.
ПЕРВАЯ КОНСУЛЬТАЦИЯ
3 февраля 1964 года

“Пиглю” привезли родители, и сначала мы все на некоторое время собрались в кабинете. Габриела выглядела серьезной, и как только она появилась в дверях, мне стало очевидно, что она приехала работать.
Я отвел всех троих в приемную, а затем попытался увести Пиглю обратно в мой кабинет. Она не проявила особой готовности к этому переходу и, пока мы шли, сказала своей матери: “Я слишком стесняюсь!”
Поэтому я позвал мать вместе с ней, но сказал, чтобы она ни в чем не помогала, и она села на кушетку рядом с Пиглей. К этому времени я уже подружился с плюшевым мишкой, который сидел на полу у моего письменного стола. Теперь я находился в задней части комнаты и, сидя на полу, играл с игрушками. Я сказал Пигле (которую фактически не видел): “Принеси сюда мишку, я хочу показать ему игрушки”. Она тут же принесла мишку и стала помогать мне знакомить его с игрушками. Затем она стала играть с ними уже сама, в основном извлекая из груды части игрушечных поездов. Она все время говорила: “Я достала… (и называла, что именно)”. Минут через пять мать выскользнула в приемную. Мы оставили дверь открытой, что было важно для Пигли, которая проверяла обстановку. Потом стала повторять: “Вот еще один … а вот еще один”. Это говорилось в основном о грузовиках и паровозах, но, казалось, о чем именно, было неважно. Поэтому я использовал ее реплики как коммуникацию: “Еще один ребенок. Детка-​Сузи”*. Очевидно, это было правильно, ибо она тут же стала мне рассказывать о появлении на свет Детки-​Сузи так, как она это помнила: “Я была ребеночком. Лежала в кроватке. Спала. Только-​только пососала из бутылочки”. Потом что-​то насчет лизания, как я подумал. И я спросил: “Говоришь, ты лизала?” А она: “Нет, не лизала”. (На самом деле, как я выяснил позднее, у нее никогда не было бутылочки, но она видела малыша, изображенного на бутылке). Тогда я повторил: “А потом был другой ребенок”, помогая ей продолжить рассказ о рождении.
Затем она взяла круглый предмет с крестовиной, который когда-​то был частью вагонной оси, и сказала: “Откуда это?” Я ответил, исходя из практических соображений, а затем спросил: “А откуда появился ребенок?” Она ответила: “Из кроватки”. При этом она взяла фигурку мужчины и попыталась посадить ее в автомобильчик на сиденье водителя. Фигурка была слишком большая и не умещалась; девочка попыталась впихнуть ее через окошко или еще как-​нибудь.
“Не лезет; застряла”. Затем она взяла маленькую палочку, просунула ее через окошко и заметила: “А палочка проходит”. Я сказал что-​то насчет мужчины, который вставляет что-​то в женщину, чтобы делать детей. Она сказала: “У меня есть кошка. В следующий раз я принесу котеночка, в другой день”.
В этот момент ей захотелось к матери и она открыла дверь. Я сказал что-​то про разговор с мишкой. Появилась некоторая тревожность, с которой надо было что-​то делать. Я попытался это выразить: “Ты напугалась; тебе снятся страшные сны?” — “О бабаке”, — ответила она. Это слово ее мать уже называла мне в связи с малышкой, Деткой-​Сузи.
В это время Габриела сняла ленточку с игрушечного барашка и обернула ее вокруг своей шеи. Кажется, я спросил ее: “А что ест бабака?” — “Не знаю”, — ответила она. “Я взяла голубой… ой, нет, это воздушный шарик”. (Габриела привезла с собой спущенный шарик, собственно, игра и началась с того, что она тщетно орудовала с этой вещицей, о которой сейчас говорила).
Она взяла маленькую электрическую лампочку с матовой поверхностью, на которой было нарисовано мужское лицо. Сказала: “Нарисуй человечка”. Я нарисовал мужское лицо на лампе еще раз. Габриела взяла пластмассовые корзиночки для клубники и сказала: “Можно я что-​нибудь положу сюда?” Затем стала все складывать в коробочки, очень целенаправленно. Вокруг было множество мелочей и штук восемь разных коробок. Я заметил по этому поводу: “Ты делаешь детей, как стряпаешь, собирая все вместе”. Она ответила что-​то вроде: “Я должна все прибрать. Нельзя оставлять беспорядок”.
В конце концов абсолютно все, вплоть до самой мелкой вещички, было собрано и сложено в эти шесть коробок. Я думал, как же мне сделать то, что мне нужно было сделать, и я довольно неуместно затеял разговор о черной маме: “Ты когда-​нибудь сердишься на маму?” Я связал мысль о черной маме с ее соперничеством с матерью, поскольку они обе любят одного и того же мужчину — папу. Было совершенно очевидно, что она глубоко привязана к своему отцу, и такая интерпретация была вполне обоснована. На определенном уровне это должно быть правдой.
Прибрав все, Габриела произнесла: “Я хотела бы привести сюда папу и маму”. Выходя в приемную, она сказала: “Я убралась”.
В течение всего этого времени Габриела вместе со мной складывала игрушки под полку, в том числе и своего собственного мишку, и мы снова завязали бант у барашка на шее.
Затем я побеседовал с матерью, пока отец присматривал за Пиглей в приемной.
Беседа с матерью
Мать сказала, что в последнее время здоровье Пигли резко ухудшилось. Она не капризничала и хорошо относилась к маленькой. То, что произошло, трудно описать. Но она не была сама собой. Фактически, она отказывалась быть самой собой и так и говорила: “Я мама. Я малышка”. К ней нельзя было обратиться, как к ней самой. Она начала лепетать не свойственным ей высоким голосом. Когда она говорила серьезно, голос был намного ниже. Младенцем Пигля была необыкновенно самодостаточна. Когда родилась Сусанна, мать тут же осознала, что Пигле требуется гораздо больше внимания. В доме пели песенку, которая ассоциировалась с младенчеством Пигли*, но когда недавно родители запели ее, она горько заплакала и сказала: “Перестаньте. Не пойте эту песню”. (Со мной она напевала одну мелодию и была очень довольна, когда я говорил: “Проплывают мимо корабли”, я узнал, что этой песне ее научил отец.)
Песня, которая ей не нравилась, была немецкой песней с искусственно подобранными английскими словами и была, очевидно, тесно связана с близким отношением матери к ребенку. Родным языком ее матери был немецкий; отец же был англичанином.
В отношении “черной мамы” и “бабаки” мне еще не все было ясно. Кошмары Пигли могут быть и о “бабаке”, и о поезде.
Этот ребенок не был приучен к горшку, но когда в доме появился новый младенец, она научилась им пользоваться за неделю. Она была из тех детей, которые сначала не говорят, но затем внезапно начинают разговаривать свободно. Девочка раньше все время играла, но с переменой обстановки у нее развилась тенденция лежать в кроватке и сосать большой палец, и при этом совсем не играть. У нее было отличное чувство равновесия, но после произошедших в ней перемен она стала падать, плакать и обижаться. Вела себя своевольно. Матерью только понукала. С шести месяцев обожала отца и уже тогда говорила: “Папа!” Но вскоре забыла это слово, либо просто не могла больше его произносить. С началом перемен, казалось, стала воспринимать мать как отдельного человека, прониклась любовью к ней, и в то же время стала сдержанней по отношению к отцу.
Несколько дней спустя из телефонного разговора с матерью я узнал, что после консультации Пигля, впервые после рождения сестры, позволила считать себя ребенком, вместо постоянного выражения протеста. Собственно, она улеглась в коляске и занялась бесчисленными бутылочками. Однако никому не разрешала называть ее Пиглей. Либо малышкой, либо матерью. Пигли были черные и плохие. “Я малышка”. Мать, похоже, чувствовала, что Габриела не так сильно страдала. Она нашла способ символизировать свои переживания, как мать это выразила. Родители чувствовали свою беспомощность. Они, казалось, были не в состоянии увидеть позитивные аспекты способности ребенка решить свои проблемы с помощью своих внутренних процессов. С другой стороны, были правы, считая ее нынешнее состояние неудовлетворительным.
Пигля лежала в кроватке и беспричинно плакала. Когда они ушли от меня, она сказала: “Бабака”, как будто что-​то забыла. Потом сказала: “Доктор Винникотт не знает о бабаках — о бабаке”. Она также сказала, что мишка хочет поехать назад в Лондон играть с доктором Винникоттом, но она не хочет. Между прочим, она чуть не забыла мишку среди других игрушек, но в последнюю минуту вспомнила о нем и взяла с собой. Чувствовалось, что она все время жалела о том, что не может рассказать доктору Винникотту о бабаке. Родителям это напомнило о прежнем переживании из-​за черной мамы и бабаки до тех пор, пока как бы “что-​то вдруг оборвалось”. Мать не знала точного происхождения “бабаки”, но это было связано с черным — черной мамой, черной ею самой и черными людьми. На фоне приятных событий Габриела вдруг обеспокоенно произнесла: “Бабака” — и все было испорчено. Это согласуется с идеей, что черное здесь означает появление ненависти (или утрату иллюзий).
Есть еще одна деталь — иногда мать должна упасть и пораниться, и тогда Пигля помогает маме поправиться. Это дополнительное свидетельство — если таковое требуется — одновременного возникновения ненависти и любви к матери и способности Пигли использовать мать агрессивно. К этому надо суметь добавить другой вопрос: падение означает забеременеть. Таким образом включается агрессия отца.
Комментарии
Я чувствовал, что беседа с девочкой и сообщение матери показали, что я правильно выбрал слово “застенчивость” в качестве ключевого. Пациентка вырабатывала новое отношение к матери с учетом того, что ее ненависть к матери исходила из любви к отцу. Любовь к отцу в возрасте шести месяцев не стала частью ее цельной личности, а оставалась таковой наряду с отношением к матери, которая в то время все еще была субъективным объектом*.
Изменение, связанное с рождением нового ребенка, привнесло тревогу и ограничение свободы в игре, а также кошмары. Тем не менее, вместе с этим пришло принятие матери как отдельного человека и, как следствие, самоутверждение собственной личности при тесной связи с отцом. Предположительно, “черная мама” является пережитком ее субъективной предвзятости к матери.
Пересматривая детали данной консультации, я вижу, что наиболее важное событие произошло на раннем этапе. Это было тогда, когда Пигля среагировала на мою интерпретацию по поводу “другого ребенка”, отстаивая свою позицию в качестве ребенка в кроватке, а затем задавая вопросы, относящиеся к проблеме появления детей. Здесь проявляется зрелось, которая не всегда столь очевидна в возрасте двух лет и пяти месяцев.
Среди важных моментов данной консультации отмечу следующие:

1. “Стесняюсь” — свидетельство силы и организации Эго и утверждения психоаналитика, как “папиного человека” (отцовской фигуры).
2. Неприятности начались с появлением в доме нового ребенка, что вынудило Пиглю к преждевременному личностному развитию. Она не была готова к простой амбивалентности.
3. Наличие элементов помешательства: «бабака», система черного, кошмары и т.д.
4. Легкость общения.
5. Временное решение проблемы посредством регрессии к положению младенца в кроватке.
Письмо от родителей,
написанное отцом
“То, что Вы нас приняли, было очень мило с вашей стороны; и нам сильно помогло то, что вы позвонили как раз в тот момент, когда мы думали, как лучше всего с вами связаться.
Как вы теперь знаете, весь день после того, как Пигля была у вас, она пролежала в коляске, посасывая из бутылочки. Я не думаю, что это ее полностью удовлетворяло в то время, и вскоре она бросила это занятие. Теперь она попеременно малышка и Большая Мама (во всем ей потакающая), но никак не она сама; даже не позволяет нам называть себя по имени. “Пигга (так она говорит) ушла. Она черная. Обе Пигги — черные”.
По-​прежнему очень трудно с укладыванием спать; обычно не спит и в девять и в десять “из-​за бабаки”. Днем, вволю наигравшись, она дважды сказала: “Мама плачет”. — “Почему?” — “Из-​за бабаки”. Бабака, кажется, обычно связывается с черной мамой; но в последние несколько дней впервые появилась и хорошая мама. Сейчас не очень часто она говорит довольно тревожным и строгим, явно не своим голоском. В основном только о своей детке — кукле, не сестре. С Сусанной, ее сестрой (“Деткой Сузи”), у нее хорошие отношения — она, кажется, искренне сочувствует ей, хотя иногда и плохо обращается, они вместе устраивают шумную возню к взаимному удовольствию. Несколько раз она говорила, как бы с сожалением, что доктор Винникотт не знает о бабаке, и попросила: “Не везите меня в Лондон”. Еще упомянула о том, что она неправильно вам сказала, что приехала на машине [она приехала поездом; хотя, может быть, я что-​то не так понял, но не стал ее переспрашивать]. Затем в течение нескольких дней об этом не говорили, до тех пор, пока Габриела не вспомнила какую-​то песню и попросила меня отвезти ее к доктору В.; на другой день попросила не делать этого. Потом играла, отправляя поезда с игрушками в Лондон, чтобы “поиграть и поговорить”. Последние несколько дней я должен был быть Пиггой, а она — Мамой: “Я повезу тебя к доктору В. Скажи нет”. — “Почему?” — “Потому что мне нужно, чтобы ты сказала нет”.
В последние два-​три дня она очень активно уговаривала меня отвезти ее к доктору В.: первый раз это было, когда я сказал ей, что она выглядит грустной и она ответила, что грустила все утро: “Отвези меня к доктору В.”. Я сказал, что напишу и расскажу доктору В. о том, что ее мучает тоска. После кошмарного сна прошлой ночью (о бабаке, черной маме, которая хотела взять ее “ням-​нямки”, сделала Пиглю черной и сдавила ей шею), она сказала: “Бабака — это итя”. Когда я ее спросил, что такое “итя”, она сказала, что расскажет доктору В. Теперь у нее новая фантазия, которую она повторяет в различных вариантах, о том, что все шлепают по грязи или “му-​мукиному б-​р-​р-​р”.
Пигля по-​прежнему вялая и грустная, но играет больше и стала снова проявлять интерес к окружающим ее вещам, что нас обнадеживает.
Она по-​прежнему сдержанно относится к отцу по сравнению с тем, как относилась к нему до рождения Сусанны; она, кажется, может быть нежной, когда она — малышка. Когда происходит что-​то волнующее или новое, или Пигля встречает нового человека, она говорит, что это уже было, “когда я была маленьким ребеночком в своей коляске”. По ночам мы слышим, как она зовет своего ребенка и разговаривает с ним с большой нежностью.
Я думаю, что вы правы в том, что мы “переусердствовали” в нашем понимании ее дистресса. Мы чувствовали себя очень причастными и виноватыми, потому что не сделали всего того, что надо было сделать, чтобы новый ребенок не появился так скоро, и ее отчаянные мольбы каждую ночь: “Расскажите мне о бабаке” заставили нас искать какой-​то вразумительный ответ.
Мы никогда не рассказывали вам, какой она была в младенчестве; она казалась удивительно сдержанной и тонкой, обладающей какой-​то внутренней силой. Мы всячески и, я думаю, успешно старались уберечь ее от обстоятельств, которые могли бы сделать ее мир слишком сложным. Когда родилась Сусанна, Габриела оказалась как бы выбитой из колеи и отрезанной от своих источников питания. Нам было больно видеть ее такой униженной и отринутой и, возможно, она это почувствовала. В отношениях между нами (родителями) тоже был напряженный период.
Хотя, как вы говорите, дела у нее не так уж плохи, кажется, она все же не нашла еще способ восстановить себя в прежней форме. Мы подумали, что вам, возможно, будет интересно посмотреть некоторые типичные ее фотографии, которые, может быть, лучше наших описаний раскроют вам ее облик, как его видим мы”.
Письмо от матери
“Я хотела бы послать вам еще немного заметок о Пигле, прежде чем вы ее примете.
Кажется, она сейчас очень хорошо с собой справляется и стала осознавать вещи очень разумно и довольно печально. Мы слышали, как она в своей кроватке говорила: “Не плачь, маленькая, Детка-​Сузи — здесь, Детка-​Сузи — здесь”. Она говорит о том, как хорошо иметь сестру; но я чувствую все-​таки, что это стоит ей больших усилий.
Она тратит массу времени на разборку, чистку и мытье, особенно мытье всего, что попадает под руку. В остальном она много не играет и часто сидит без дела, немного грустная. Довольно много времени тратит на создание уюта для своей детки (куклы, высокоидеализированной фигурки).
Сейчас она гораздо чаще “капризничает”, например, брыкается и кричит, когда надо ложиться спать и т.д.
Когда она сердится, то часто замирает и поспешно говорит: “Я — малышка, я — малышка”; засыпает с большим трудом, говорит, что это “из-​за бабаки”.
Довольно часто в последнее время она говорит так: бабака “несет черноту от меня к тебе, а потом я боюсь тебя”. “Я боюсь черной Пигги”, и “я — плохая”. (У нас не принято говорить ей, что она — плохая девочка или что-​либо подобное). Она боится черной мамы и черной Пигги; говорит: “Потому что они делают меня черной”.
Вчера Габриела сказала мне, что черная мама поцарапала мое (мамино) лицо, вырвала мои ням-​нямки, всю меня перемазала и убила с помощью “б-​р-​р”. Я сказала, что она, должно быть, жаждет снова иметь милую и чистую маму.Пигля ответила, что у нее была такая мама, когда она была еще совсем маленьким ребеночком.
Кажется, она была очень довольна, узнав, что вы ее примете. Когда у нее возникают сложности, она говорит, что надо спросить доктора Винникотта. Как и раньше, играет: “Ты — Пигля, я — мама. Я повезу тебя к доктору Винникотту, скажи нет!” — “Зачем?” — “Рассказать ему о бабесвечке” (вместо бабаки, с хитрой улыбкой в уголках губ, как бы маскируя бабаку).
Между прочим, если ее трудно будет понять: она не говорит “р”. Скажет “Йоман” вместо “Роман”).
Для нас большое облегчение, что Вы ее примете. Я думаю, тот факт, что мы знаем, что вы ею займетесь, сделал наше поведение более естественным, а не просто неестественно терпимым к ней, и это, кажется, идет на пользу.
Она говорит о поездке к вам, чтобы рассказать вам о бабаке. Сейчас бабака, кажется, переносит черноту от одного человека к другому”.
Выдержка из письма отца
“Несколько недель назад к нам на чай зашел один мой друг, очень по-​отечески добрый священник, и Пигля очень стеснялась. Вчера, вспоминая о нем, она сказала: “Я очень стеснялась”, а я ответил, что он “очень похожий на папу человек” (так она описывала его раньше) и это может вызывать у людей чувство стеснения. Она помолчала и после большого перерыва сказала: “Доктор Винникотт”, а затем снова замолчала. Вот так”*.

ВТОРАЯ КОНСУЛЬТАЦИЯ
11 марта 1964 года
Пигля (ей два года и пять месяцев) появилась в дверях со своим отцом (мать осталась дома с Сусанной) и сразу освоилась. Она хотела пройти прямо в кабинет, но пришлось повременить, и они с отцом пошли в приемную. Там поговорили. Отец, вероятно, почитал ей что-​то из книжки. Когда я был готов, она бойко вошла одна и сразу направилась к игрушкам, которые были за дверью в глубине комнаты. Она взяла в руки маленький паровозик и назвала его. Затем вытащила одну новую вещь — голубую глазную ванночку во флаконе “Оптрекс”.
“Что это?” Затем ее заинтересовал поезд: “Я приехала на поезде. А это что?” И повторила: “Я приехала на поезде”. Родители девочки хорошо понимали ее язык, но мне он показался несколько странным. Затем она взяла маленькую желтую электрическую лампочку, с которой мы играли прошлый раз и на которой была нарисована рожица. Она сказала: “Сделай, чтобы ее тошнило”, и мне пришлось пририсовать рот. Затем она взяла коробку с игрушками и вывалила все на пол. Выбрала круглую игрушку, продырявленную в центре, которая бог знает откуда появилась.
“Что это? У меня таких нет”. Потом взяла грузовичок и спросила: “А это что? Ты знаешь о бабаке?” Я дважды просил ее рассказать мне, что это такое, но она не смогла ответить. “Это машина Пигли? Это машина малышки?” Затем я рискнул проинтерпретировать это: “Это мамина утроба, откуда рождается ребенок”. Она явно с облегчением ответила: “Да, черная утроба”.
Как бы в продолжение своих слов, она взяла коробку и намеренно переполнила ее игрушками. Я попытался выяснить, что это означало, путем различных интерпретаций. (Она каждый раз давала понять, считала ли хорошим или плохим то, что я сказал). Кажется, наиболее благосклонно принятая интерпретация состояла в том, что это животик Винникотта, а не черная утроба. Я сказал что-​то в том смысле, что понимаю, что туда попало, и вспомнил, как в прошлый раз говорил о появлении ребенка путем наполнения корзинки, из-​за прожорливости. Из-​за того, что корзина переполнена, оттуда постоянно что-​то выпадало. Это был заведомо спланированный эффект. Я интерпретировал так, что это и означало тошнить, и она тут же продемонстрировала, заставив меня нарисовать большой рот на электрической лампочке. Теперь я начинал понимать, что происходит.

Я: Винникотт — ребенок Пигли; он очень жадный, потому что так любит Пиглю и ее мать; он съел так много, что его тошнит.
Пигля: Малыш Пигли съел слишком много. [Затем она сказала что-​то о поездке в Лондон на новом поезде].
Я: То новое, что тебе нужно, это Винникотт-​ребенок, Пигля-​мама, Винникотт, любящий Пиглю [маму], съевший Пиглю так, что его тошнит.
Пигля: Да, правда.

Можно было сказать, что работа, составлявшая цель данного сеанса, была выполнена.
После этого мы долго общались с помощью мимики. Она вращала языком; я подражал, и таким образом мы изображали голод и наслаждение едой с причмокиванием, и вообще оральное сладострастие. Нас это устраивало.
Я сказал, что внутри может быть темно. В ее животике темно?
Я: Страшно, когда темно?
Пигля: Да.
Я: Тебе снится, что внутри черно?
Пигля: Пигле страшно.

Затем какое-​то время Пигля сидела на полу и была очень серьезной. Наконец, я сказал: “Тебе нравится с Винникоттом”. Она ответила: “Да”.
Мы долго смотрели друг на друга. Затем она вернулась и положила еще игрушек в маленькую коробку, для того чтобы еще раз отыграть тошноту. Она протянула мне электрическую лампочку.
Пигля: Подрисуй еще глаза и брови.
Они и так были довольно четкими, но я сделал их еще ярче. Затем она взяла другую коробку и открыла ее. Внутри были игрушечные зверюшки. Она тут же подошла и взяла двух мягких зверюшек покрупнее — пушистого барашка и пушистого олененка. Она усадила их есть из коробки и добавила еще игрушек к маленьким зверькам в коробке: “Они едят свою еду”. Она прикрыла крышкой коробку с едой. Так возникло нечто вроде переходного явления (tran­si­tional phe­nom­e­non) в том смысле, что между ней и мной были большие плюшевые зверьки, поедавшие свою еду, причем еда эта, в основном, из зверьков и состояла. Поэтому я интерпретировал это так, будто она сказала мне, что это — сон. Я сказал: “Вот я — малышка-​Винникотт, который появился из утробы Пигли, родился от Пигли, очень жадный, очень голодный, очень любит Пиглю, ест пиглины ноги и руки”.
В числе всех других частичных объектов (part-​objects) я попытался использовать слово “грудь”. (Мне надо было бы сказать “ням-​нямки”). Пигля стояла с серьезным видом, держа одну руку в кармашке. Затем она перебралась в другой конец комнаты, который у нее ассоциировался со взрослыми. Она долго смотрела на цветы на подоконнике — крокусы. Потом почти подошла к стулу, который у нее ассоциировался с матерью, но перешла к синему стулу, который у нее ассоциировался с отцом. Там она посидела и сказала, что она — как папа. Я опять заговорил о Винникотте, как ребенке Пигли.

Я: Ты — мама или папа?
Пигля: Я и папа и мама.

Мы наблюдали, как зверьки ели. Потом она стала играть с дверью. Попыталась закрыть ее, но дверь так просто не закрывалась (защелка не работала). Затем она ее открыла и пошла к отцу в приемную. Кажется, я слышал, как она сказала: “Я — мама”. Они с отцом долго разговаривали, а я сидел и ждал, ничего не делая. В какой-​то момент девочка вошла вместе с отцом, неся в руках свою вязаную шляпку. Судя по ее поведению, она думала, что, может быть, пора уходить. Было ясно, что ею овладела тревожность. Потом она отправилась вместе с отцом в приемную. Затем вошла, держа в руках пальто, и сказала: “Скоро поедем”.
Опять ушла в приемную. Я перечитал свои заметки. Через пять минут Пигля отважилась войти в комнату: я по-​прежнему сидел среди игрушек, возле переполненной коробки, и “все это время меня тошнило на пол”. Она была очень серьезной и сказала: “Можно мне взять одну игрушку?” Я понял, что достаточно ясно представляю, что мне делать.

Я: Винникотт — очень жадный малыш; все игрушки хочет.

Она продолжала просить только одну игрушку, а я повторял то, что от меня требовалось говорить в этой игре. В конце концов, она отнесла одну игрушку отцу в приемную. Кажется, я слышал, как она сказала: “Малыш хочет все игрушки”. Через некоторое время она принесла эту игрушку обратно и, казалось, была очень довольна тем, что я жадный.

Пигля: Теперь у малыша-​Винникотта все игрушки. Пойду к папе.
Я: Ты боишься жадного малыша-​Винникотта, ребенка, который родился у Пигли, любит Пиглю и хочет ее съесть.

Она пошла к отцу и попыталась закрыть за собой дверь. Я слышал, как отец в приемной изо всех сил старался ее развлечь, потому что он, конечно, не знал, какова его роль в этой игре.
Я сказал отцу, чтобы он теперь вошел в комнату, и вместе с ним вошла Пигля. Он сел на синий стул. Она знала, что нужно делать. Она влезла к нему на колени и сказала: “Стесняюсь”.
Через некоторое время она показала отцу малыша — Винникотта, это чудовище, которого она родила, и именно этого она и стеснялась: “А это еда, которую звери едят”. Вертясь, как юла, на коленях у отца, она рассказала ему все подробности. Потом она начала новую и очень многозначительную часть игры. “Я тоже малышка”, — объявила она, соскользнув с колен отца на пол головой вперед между его ногами.

Я: Я хочу быть единственным ребенком. Я хочу все игрушки.
Пигля: У тебя и так все игрушки.
Я: Да, но я хочу быть единственным ребенком; я не хочу, чтобы были еще какие-​нибудь малышки. (Она опять забралась на колени к отцу и родилась снова.)
Пигля: Я тоже малышка.
Я: Я хочу быть единственной малышкой. (Изменив голос) Мне сердиться?
Пигля: Да.

Я поднял большой шум, раскидал игрушки, ударил себя по коленям и сказал: “Я хочу быть единственным ребенком”. Это ей очень понравилось, хотя она выглядела немного испуганной и сказала отцу, что еду из кормушки едят папа и мама — барашки, затем она продолжала игру: “Я тоже хочу быть малышкой”.
Все это время она сосала большой палец. Каждый раз, когда она была малышкой, она рождалась между ног у отца, падая на пол. Она называла это “рождением”. Наконец, сказала: “Брось малышку в мусорное ведро”. Я ответил: “В мусорном ведре черным-​черно”. Я попытался определить, кто был кем. Я установил, что Габриелой был я, а она была всеми новыми малышками, появлявшимися одна за другой, или одной новой малышкой, появлявшейся снова и снова. В какой-​то момент она сказала: “У меня ребенок, которого зовут Галли-​Галли-​Галли” (ср. Габриела). (Действительно, так звали одну из ее кукол). Она продолжала рождаться, падая с колен отца на пол, она была новым ребенком, а я должен был сердиться, будучи малышкой-​Винникоттом, который появился из нее, был рожден Пиглей — очень сердиться, потому что хотел быть единственным ребенком.
“Не быть тебе единственным ребенком”, — сказала Пигля. Потом родился еще один ребенок, потом еще один, и тогда она сказала: “Я — лев” — и зарычала по-​львиному. Мне пришлось испугаться, потому что лев мог меня съесть. Казалось, что лев появился как бы в отместку за мою жадность, поскольку малыш-​Винникотт хотел все забрать себе и быть единственным ребенком.
Габриела отвечала утвердительно или отрицательно, в зависимости от того, был ли я прав или нет, говоря, например: “Да, так”. И тогда появлялся львенок.

Пигля: Да это он (раздается львиный рык). Я только что родилась. И там внутри не было черным-​черно.
В этот момент я почувствовал, что вознагражден за ту интерпретацию, которую сделал в предыдущий раз, когда сказал, что если внутри черным-​черно, то это из-​за ненависти к новому ребенку, который был в мамином животике. Теперь она придумала способ, как быть младенцем, при этом я должен был представлять ее саму*.
Затем произошло новое событие. Теперь она изобрела другой способ рождения — из папиной головы**. Это было забавно. Я пожалел отца и спросил, выдержит ли он это. Он ответил: “Да ладно, но я бы хотел снять пальто”. Ему было очень жарко. Однако на этом этапе мы могли закончить, потому что Пигля получила то, за чем пришла.
“Где одежда?” Она надела свою шляпку и пальто и пошла домой легко и в весьма удовлетворенном состоянии.
Комментарии
В этом сеансе присутствовали следующие темы:
1. Деторождение как тошнота.
2. Беременность как результат оральной жадности, компульсивного поедания (отщепленная функция).
3. Черная утроба. Ненависть к утробе и ее содержимому.
4. Разрешение в переносе, когда Винникотт становится пропавшей Габриелой так, что она может стать новым ребенком, как бы удвоившись.
Преходящее отождествление с обоими родителями.
5. Утверждение своих прав через цепочку Винникотт = Габриела = жадный = малыш.
6. Утроба становится не черной.
7. Зачатие как бы в уме. Ум при этом локализован в голове, как мозг.
Письмо от матери
“Когда Пигля вернулась из Лондона, она не упоминала о своем визите, но весь оставшийся день играла очень живо. В целом мы почувствовали, что после последнего визита к вам она стала гораздо более раскованной; она иногда снова играет сама по себе и говорит, как я понимаю, своим собственным голосом.
Ложась спать в тот день, когда она была у вас на приеме, Габриела сказала: “Доктор малыш был очень сердит. Доктор малыш брыкался. Я не выбросила его в мусорник (т.е. мусорное ведро); крышку не закрыла”.
Посреди ночи Габриела плакала: у нее болела ‘пися’, говорила она, и ей нужно ехать к доктору. Я сказала, что она немного покраснела то ли от подгузника, то ли от того, что Габриела сама натерла. Она сказала, что терла ее, и она стучит “д-​д-​д”, как поезд, и это пугает ее ночью. Это делает ее черной. Потом Габриела говорила о черной маме. Я забыла, с чего это началось, но дальше черная мама сказала: “Где мои ням-​нямки?”— “Ням-​нямки в туалете, и там идет вода”. — “Черная мама дает мне играть с ее игрушками. Она испекла мне пирог с изюмом”. (Я действительно начиняла изюмом пирог, который ей очень нравился). У нее был очень смущенный вид, когда она сказала: “Я сержусь на папу”. — “Почему?” — “Потому что я его слишком люблю”.
[Я озадачен этой повторяющейся “добротой” “черной мамы”. Кажется, это не связано с тем, чтобы рассматривать хорошую и плохую маму как одно и то же. Не является ли это чем-​то вроде смеси ее собственных хороших и плохих сторон? Вновь возникает тема умиротворения плохой мамы.]
На следующее утро она долго и возбужденно говорила в постели, но я не слышала, что она сказала.
Утром на другой день она сказала мне: “Я была в Лондоне у доктора Винникотта. Там был большой шум. Доктор В. был очень занят. Он был малышкой. Я тоже была малышкой. О черной маме не говорили. Он был малышкой, очень сердитым. Черная мама очень важна для доктора Винникотта”. Затем она всунула в кран булавку. “С булавкой будет лучше”. Что-​то насчет того, что вода опять может пойти. Обращаясь ко мне: “Разве ты не приходила и не говорила, что так не лучше?” Я: “Должно быть, это тебе приснилось”. — “Да, ты приходила и говорила, что от этого не лучше; в этом грязь”. Потом что-​то о черной маме, но я не расслышала, что именно.
В последнее время мне часто говорят, что приходит черная мама и делает меня (мать) черной. Когда я ложусь спать, мне нужно “звонить” черной маме и черной малышке Сузи. Разговор сводится к “Привету”.
Это напоминает мне о том, что за пару дней до того, как она была у вас (жаловалась на кошмары о черной маме), я спросила ее: “Ты хорошо спала? Черная мама приходила?” — “Черная мама не приходит. Черная мама у меня внутри”.
Другое письмо от матери
“Мы уезжаем в середине апреля недели на три.
Пиглю очень преследует “черная мама”. У нее кошмары, и она допоздна не может заснуть.
“Я не сказала доктору Винникотту о черной маме, потому что он очень занят. Доктор Винникотт очень занят, он был малышкой. Мне было бы страшно говорить доктору В. о черной маме. Он был очень сердитый, он был малышкой. И я тоже была малышкой. Я стесняюсь говорить доктору В. о черной маме”.
Ее главная жалоба насчет черной мамы состоит в том, что она делает Пиглю черной, а потом Пигля делает всех, даже папу, черными.
Прошлой ночью она проснулась, испугавшись черной мамы, и попросила отца дать черной маме изюма (изюм Пигля очень любит).
Она проснулась также, напугавшись черной Детки-​Сузи, которая делает ее черной. (За день до этого она сбила Сусанну с ног, чем вызвала всеобщее осуждение). Черная Детка-​Сузи приходит довольно часто, и ей нужно звонить, чтобы она легла спать. (Детка-​Сузи — это Сусанна).
Теперь Пигля гораздо реже выступает в качестве мамы или малышки. Она стала намного капризней, когда надо ложиться спать и т.д., но обычно довольно сильно от этого страдает. Есть еще одна вещь: на всех письмах, которые она пишет, и на рисунках, которые она делает, написано “Малышка баблан”; и это надо писать на конвертах. Понятия не имею, что это значит. Думаю, я вам рассказывала, что ребенка Пигли зовут “Габи-​Габи”, что, как я думаю, означает “Габриела”, имя, которое произносить она не может. [Мне кажется, что Малышка Гобла (Baby Gobla) (не “баблан”) — это еще один вариант Габриелы, подобно “Гали-​Гали” или “Галли-​Галли” — не знаю, чем эти два варианта отличаются”.
Еще одно письмо от матери
“Пигля попросилась к вам на прием, кажется, довольно срочно. Когда я сказала, что, может быть, перед отъездом во Францию на это не хватит времени, она очень разъяренно сказала, что хватит.
Сегодня утром она встала в бешеном настроении, хватала и рвала на части все, что попадалось ей на глаза. Потом залезла в свою коляску, сказав, что хочет ехать к доктору Винникотту. Затем забралась ко мне в халат и рассказала мне что-​то вроде того, что ей приснилось, что ее ела черная мама. Потом вылезла и спросила меня, как она родилась. Я рассказала ей, как и много раз до этого, как она появилась на свет, как ее завернули в полотенце и подали мне. “А ты меня уронила”. — “Нет, не роняла”. — “Да, уронила. Полотенце было грязное”.
В последнее время она немного хандрила. Я думаю, то, что она так много находится с нами, может быть, вызывает у нее большое напряжение; детей вокруг мало. Я ищу ясли, чтобы отдавать ее туда на одно-​два утра в неделю. Но большинство из них берут детей только на каждый день, а это, думаю, было бы слишком много для нее”.
Письмо от отца
“Мы хотели бы передать вам кое-​какие записи, касающиеся Пигли. Последние несколько дней она находится в состоянии большого волнения и тревоги и говорит такие вещи, как, например: “Я очень беспокоюсь. Хочу к доктору Винникотту”. Когда ее спрашиваешь, в чем дело, она все время твердит, что все это из-​за “бабаки”, “черной мамы” или “ням-​нямок черной мамы”. Кроме того, она пугается черной Детки-​Сузи (то есть Сусанны): “Я сделала ее черной”. То же самое говорит о черной маме. Она все еще часто повторяет, когда ложится спать: “Черная мама говорит: “Где мои ням-​нямки?”. А однажды утром она после этого попросила попить из маминой груди.
Почти каждое утро она хочет забраться маме в халат или просит, чтобы ее завернули в коврик. Кажется, она очень страдает от того, что когда-​то называлось “чувством греха”. И очень переживает, когда что-​нибудь поломает или испачкает; иногда ходит по комнате, бормоча тихим, искусственным голосом: “Ничего, ничего”. То же самое происходит, когда она ударит Сусанну, к которой относится исключительно чутко, несмотря на отдельные срывы. Габриела не хотела носить одежду, которую мы ей покупали, потому что в ней “очень много белого: я хочу черную кофточку”. Сказала, что может носить черную одежду, так как она сама черная и дурная.
Вчера мы сделали несколько записей о ней, хотя это был не типичный день. Она была хуже, чем обычно, и пробыла с нами весь день. Чаще всего утром с нами бывает наша прислуга, пожилая женщина, которую Пигля зовет “Заинькой”. Она очень привязана к “Заиньке”.
Утром Габриела дала нам своего любимого плюшевого мишку, проделав в его лапе дырку и вытащив из нее всю набивку. Она была очень удручена этим. Весь день отчаянно просила у нас вещи, в которых мы ей обычно не отказываем, как будто ей приходится вести долгую борьбу, чтобы получить их у нас. Сказала матери, что хочет выйти замуж. Когда та ответила, что неплохо бы подождать, она настойчиво заявила: “Нет, нет! Я уже большая девушка”, как бы говоря тем самым, что для игрушек она слишком взрослая.
Ложиться спать стало целым событием, теперь это довольно часто случается. Пигля говорит, что боится черной мамы, которая за ней гонится. В десять часов вечера она побросала на пол все постельное белье. Вылезла из кровати и заявила, что ей нужен стул из соседней комнаты. Я сказал, что это ее стул и что нужно только положить на него подушку: “Черную подушку, тогда я смогу на ней сидеть”. — “Это потому, что ты — черная?” — “Да. Из-​за того, что я разломала черную маму на куски, я мучаюсь”. — “Не надо”. — “Я хочу мучиться. У меня попа болит: можно мне пирожка с белым кремом?” То и дело приходится повторять молитву, последнее нововведение, в основном о защите”.
Дополнительная запись: “Я убираю игрушки доктора Винникотта, а то поломаю их”. Пигля сказала это, когда была у вас прошлый раз, уже сидя в такси. Забыл тогда вам сказать”.

ТРЕТЬЯ КОНСУЛЬТАЦИЯ
10 апреля 1964 года

Пигля (сейчас ей два года и шесть месяцев), выглядела менее напряженной, чем раньше, и в таком состоянии оставалась постоянно. Казалось, что она удалилась еще на один этап от тех актуальных тревог, о которых говорила. По сути, я теперь понял, как глубоко она была погружена в них раньше, как ребенок-​психотик. Я пошел в приемную и нашел ее там с “ребенком” — маленькой куклой, завернутой в пеленку, заколотую булавкой. Она стеснялась войти со мной вместе в кабинет, так что я зашел один. Потом я вышел за ней, и она показала мне мешочек, в который положила немного песка и камень. Это она подобрала на улице. Девочка не хотела заходить, поэтому я сказал: “Папа тоже зайдет” (именно этого она и хотела). С собой она взяла мешочек с песком и камнем, а ребенка оставила. Отец уселся на свое обычное место во “взрослой” части комнаты, и половину всего времени мы с ним были отделены друг от друга занавесом. Она сразу направилась к игрушкам и проделала в точности то же самое, что и в прошлый раз.

Пигля: Для чего это?
Я: Это — то, о чем ты меня в прошлый раз спрашивала и я сказал об этом: “Откуда появился этот ребенок?”

Я спросил о песке и камне: “А это откуда?”

Пигля: С моря.
Она взяла другие предметы и ведерко и, очевидно, все помнила. Заговорила обо всем подробно.

Пигля: Это что? Поезд. Паровоз, железнодорожные выгоны. Грузовики.

Одного она назвала “львенком”. Потом взяла маленького мальчика.

Пигля: У тебя есть еще маленький мальчик?

Она нашла маленького человечка и его жену.

Пигля: Мне нравится этот (мальчик).

Мне пришлось помочь ему сесть. Затем взяла другой паровоз.

Пигля: Я приехала на поезде в Лондон к Винникотту. Я хочу знать, почему черная мама и бабака.
Я: Постараемся разузнать об этом.

На этом я остановился. Она продолжала выбирать игрушки, нашла краснокожего индейца (сделанного из синей пластмассы).

Пигля: У меня нет одного из этих вагончиков.

Она вынимала все игрушки, укладывая их рядами.

Пигля: Интересно, что это такое. У тебя есть лодки? Не могу найти ничего такого, на что бы вот этому сесть [о пластмассовой сидящей фигурке]. Винникотту не быть малышкой; быть ему Винникоттом. Да, это меня и напугало. Не будь больше малышкой.

Она явно подумывала о том, чтобы повторить ту игру, в которую играли в прошлый раз.

Пигля: Можно я высыплю все из ведерка?
Я: Да. Так вот малышку тошнило, когда Винникотт был малышкой.

Потом она заговорила о грузовике, в который можно было бы сложить игрушки. Потом о другом поезде. Она взяла два похожих вагончика, сравнила их и поставила рядом.

Я: Не то, что Пигля и малышка, потому что Пигля больше малышки.

Она разложила много игрушек рядышком и продолжала:

Пигля: Что это? Паровоз. Я приехала на такси. Ты ездил на такси? Два такси. К Винникотту. Работать с Винникоттом.

Затем она попыталась заставить меня надуть шарик, который, я думаю, она оставила у меня, когда приезжала первый раз. У меня это не очень получалось. Она потерла шарик в руках, показала мне свою застежку-​молнию и сказала: “Вверх и опять вниз”. Она опять попросила меня надуть шарик. Сказала, что у нее есть ручка, что, возможно, звучало как намек (хотя и единственный) на то, что я писал карандашом, ведя свои записи. Потом она нашла в одной коробке двух маленьких зверюшек и захотела найти собачку; принялась искать. Игрушки нигде не было видно, но она с прошлого раза помнила о двух больших мягких зверюшках. Она усадила их рядышком, а потом столкнула на пол (она называла их обеих собачками, хотя вторая игрушка была олененком).

Пигля: Одна собачка была сердитая.

Обе собачки собирались встречать поезд, и она безжалостно плюхнула их на пол.
Пигля: У тебя еще есть собачка?
Я: Нет.

Пигля пошла показать папе три вагончика от поезда. Она стала рассказывать ему что-​то о разных цветах, а потом бросила игрушки и заявила: “Это поезд бросает”. Она показывала, что это было преднамеренное действие, обозначавшее испражнение. Затем Пигля подошла ко мне и попыталась затиснуть маленького человечка и женщину в вагончик.

Пигля: Слишком большие, не влезают. Когда-​нибудь надо найти маленького человечка.
Я: Малышку-​мальчишку вместо папы?

Она пошла к отцу и принялась донимать его, а я отдернул занавес, который его скрывал, и таким образом он стал более причастен к игровой ситуации. Отец (зная, что ему придется пережить напряженный момент) снял пальто. Пигля забралась прямо ему на голову, а он ее поддерживал (так возобновилась игра прошлого раза).

Пигля: Я буду малышкой. Я хочу быть бр-​ы-​ы-​ых.

Это, как я узнал, означало фекалии. (Отец сказал, что Сусанна играла в такую игру, когда он держал ее над своей головой, Пиглю это очень заинтриговало, и она часто развлекалась, подражая маленькой. Она как бы опровергала тот факт, что для такой игры она все-​таки была тяжеловата).

Пигля: Я — Пигля.

Постепенно она стала рождаться, сползая на пол между папиных ног.

Пигля (мне): Ты не можешь быть малышкой, потому что меня это очень пугает.

Каким-​то образом ей удавалось владеть ситуацией так, что она была не вовлечена, а играла в нее. В прошлый раз она была вовлечена. В конце концов я сказал: “Мне быть сердитой Пиглей?” Она ответила: “Ну сердись сразу”. Я рассердился и опрокинул игрушки. Она подошла и все их подобрала.

Пигля: Ты на что злишься?
Я: Я хотел быть единственным малышкой, поэтому меня тошнило. У мамы малышка-​бры-​ы-​ы-​х.
Пигля: У мамы нет бры-​ы-​ы-​х, у нее только пися.

Она заговорила о пиглином ребенке: “Я зову мою детку Гэдди-​гэдди-​гэдди” (Gaddy-​gaddy-​gaddy). [Ср. Габриела (Gabrielle), Детка-​детка (Baby-​baby), Галли-​галли-​галли (Galli-​galli-​galli)].
Отец сказал, что, вероятно, это связано с Габриелой. Она говорила о малышке-​кукле в приемной. Нам она помогла, сказав: “Девчушка-​девчушка-​девчушка” (Girlie-​girlie-​girlie), тем самым придавая дополнительное значение этому слову, и начала волноваться о том, что пора ехать домой (тревога).

Я: Тебя это пугает, потому что я был сердитым малышкой.
Пигля: Очень сердись! [И я сердился, и говорил о малышке-​бры-​ы-​ы-​х].
Пигля: Нет, Детка-​Сузи!
Я: Я [Я=Пигля=малышка] хотел, чтобы папа дал мне малышку.
Пигля (обращаясь к отцу): Ты дашь Винникотту малышку?

Я говорил о том, что Пигля сердится, закрывает глаза, не видит маму, которая стала черной, потому что она злилась на нее из-​за того, что папа дал маме малышку.

Пигля: Ночью в кроватке мне очень страшно.
Я: Сон снится?
Пигля: Да, мне снится сон, что за мной гонятся черная мама и бабака.
В этот момент она подняла колесо с заостренной осью (оно отскочило от одного из поездов) и сунула заостренную ось себе в рот.

Пигля: Что это? [Можно сказать, что она взяла единственную опасную вещь из всех игрушек и направила ее себе в рот].
Я: Если бы черная мама и бабака поймали тебя, они бы тебя съели?

Она все время прибиралась и расстроилась из-​за того, что не могла закрыть крышкой одну из коробок, потому что в ней лежало слишком много.

Я: Когда тебе снился сон, что делали папа и мама?
Пигля: Они были внизу с Ренатой, ели брокколи [Рената была новой заморской служанкой]. Рената любит брокколи и ужин.

Все это время Пигля продолжала старательно прибираться.

Я: Так мы поняли насчет черной мамы и бабаки?
Пигля: Нет, мне надо пойти к малышке [кукле]; подождешь немножко?

Она играла с дверью.

Пигля: Будь Винникоттом. Папа о тебе позаботится. Да, пап? Если я закрою дверь, Винникотт испугается.
Я: Я бы испугался черной мамы и бабаки.

Пигля закрыла дверь так плотно, как только могла, и пошла за малышкой. Когда она вернулась, я сказал, что меня напугала черная мама и бабака, но папа обо мне заботился. Вернувшись, она долго играла с этой малышкой (куклой), а слова “открыть” и “закрыть” теперь относились к пеленке куклы и огромной булавке. В этом деле отец ей помогал. Она долго накрывала куклу пеленкой.

Пигля: Тебе нужен малышка-​Винникотт? Можешь взять потом моего.

Папа продолжал наблюдать за процессом пеленания и помогать.

Пигля: Не закрывай ее [булавку].

Потом она посекретничала с отцом, давать или не давать малышке кекс и пирог. Сказала: “Она очень бры-​ы-​ы-​хлая малышка” (что означало, что она вся перепачкалась и ее пришлось переодевать). Затем Пигля подошла ко мне и показала почерневший большой палец на руке, который она, видимо, чем-​то прищемила. Потом вынула из своего кармашка два игрушечных зонтика и воткнула один мне в волосы. Подняла малышку и воткнула оба зонтика в ее волосы. Попыталась усадить малышку на стульчик, но, как бы позавидовав ей, передумала и уселась сама. Затем захотела показать малышке, какой смешной она выглядела в зеркале.

Я: Малышка — это Винникотт.
Пигля: Нет, Гэдди-​гэдди-​гэдди.

Теперь она была готова ехать домой, все было прибрано. Она принесла отцу его пальто и собрала мешочек с песком и камнем.

Я: Хорошо, но мы разобрались насчет черной мамы и бабаки?

Читать дальше.



Научный директор Центра, психиатр, психоаналитик, тренинг-​аналитик, член Бостонского Психоаналитического Общества


Гари Голдсмит


«То, что на самом деле важно в лечении — это не симптомы или диагноз, а индивидуальная история каждого человека. Только зная, в чем состоит жизнь человека — в как можно более подробных деталях — можно достичь понимания проблем и увидеть ресурсы для их решения. Только так человек может чувствовать себя понятым и быть готовым включиться в собственное лечение.»

Новости

свяжитесь с нами

Москва, Новый Арбат 309.
Метро: Смоленская, Краснопресненская, Баррикадная
Время работы с 9:00 до 22:00
тел: +7 (495) 5052825
факс: +7 (916) 1788781
e-​mail:Этот адрес электронной почты защищен от спам-​ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.